Вашингтон — Пока избиратели по всей стране готовятся войти в кабинки для голосования, политическое меньшинство вынесло на референдум вопрос о нынешнем уровне вызывающего рак излучения. На кабельных эфирах и полосах мнений комментаторы сошлись на новой формулировке древнейшего вопроса американской политики: стали ли вы менее радиоактивны, чем четыре года назад?
Этот вопрос засел в умах избирателей, словно злокачественный зоб, душащий дыхание в наших коллективных, страдающих от нехватки йода щитовидных железах. Что же они ДЕЛАЮТ с радиоактивными осадками?
Жизнь тем временем продолжается. Мы ходим на работу радиоактивными, ездим на радиоактивном автобусе, покупаем в магазине наименее светящиеся овощи, забираем своих радиоактивных детей из радиоактивных школ во время радиоактивной школьной стрельбы и возвращаемся радиоактивными в радиоактивные дома, чтобы сесть на радиоактивные диваны и смотреть в радиоактивные экраны. Никто не предложил альтернативы. Этот уклад редко проговаривают вслух, исходя из теории, что обсуждение всё равно не снизит показания дозиметра.
Продолжая нашу повседневную жизнь, уклоняясь от дронов-камикадзе и добираясь через постапокалиптический ад до офисов по всей стране, нам остаётся лишь гадать: убьют ли нас периодические ракетные обстрелы раньше, чем лучевая болезнь?
На недавних бурных политических дебатах стало очень, очень жарко. Жарко по меркам EPA. Кандидаты, во всём блеске вечерних нарядов, светились мягким переливчатым зелёным, напоминающим Aurora Borealis, и спорили о продолжительности жизни. В какой-то момент консервативный кандидат обвинил либераста-эколога в счёте на пальцах, указывая при этом в её сторону всеми семью пальцами своей левой руки.
Наука, какая уж есть
Для протокола: учёные отмечают, что бо́льшая часть радиоактивности, которую несёт человек, природная, исходит от тория и подобных элементов, и этот фон не менялся сколько-нибудь существенно миллионы лет. На вопрос о более недавних вкладах в общую сумму один из них ответил, что не в силах думать о жене и детях, которых потерял. Он не может говорить об этом. Мы не можем говорить об этом. Это останется невысказанным.
Они дали одно слёзное уточнение. Период полураспада основного изотопа тория составляет около четырнадцати миллиардов лет, что чуть больше нынешнего возраста Вселенной. В таком масштабе, заметил один физик, разница между сегодняшним днём и тем, что было четыре года назад, «неизмерима, незначима и, честно говоря, не из тех вещей, что берут с собой в колеблющийся штат». Зато это делает вопрос невосприимчивым к новостным циклам. Аргумента должно хватить ещё на несколько тысяч выборов, как минимум.
Спор тут же разделился по привычным линиям. Комментаторы одного канала заверяли зрителей, что общественность «заметно менее радиоактивна при нынешнем руководстве», не ссылаясь ни на один прибор. Комментаторы конкурирующего канала предупреждали, что показания «взлетели до небес» и что «вы это чувствуете, друзья», тоже не ссылаясь ни на один прибор. Организация по проверке фактов оценила оба заявления как «зашкаливающие» незадолго до того, как все там скончались.
Что наконец привлекло их внимание
Годами избранная элита игнорировала проблему, предпочитая возводить противопожарные барьеры из покрышек и опутывать колючей проволокой свои избирательные округа. Это изменилось в прошлом месяце, когда рецензируемое исследование заключило, что повышенный уровень измеримо уменьшает половые члены по всей стране. Реакция была мгновенной.
Законодатели, ни разу прежде не спрашивавшие о радиоактивных осадках, потребовали узнать, насколько, как быстро и обратимо ли это. «До этого момента смерть, рак, язвы кожи, облысение и выпадение зубов всё можно было как-то смягчить. Но наши члены имеют дарованное Богом право оставаться посредственными. На этом и основана наша страна».
Ажиотаж вокруг счётчиков Гейгера
Большинство приборов радиационной разведки эпохи холодной войны пришли в негодность, поскольку вакуумные лампы больше никто не умеет производить. Проверенный временем быстрый трюк, когда подносишь лампу накаливания с нитью к обнажённой коже, лишён точности, чтобы зафиксировать измеримую дозу. А без этого как кому-то сравнить свою нынешнюю дозу с той, что была четыре года назад?
Продавец научных приборов добавил, что спрос подскочил и на бананы после того, как широко разошёлся пост, объяснявший, что банан даёт небольшую, но реальную дозу радиации, единицу, неофициально известную как банановый эквивалент дозы. По сообщениям, избиратели проносили бананы в кабинку как эталон, сравнивая себя с фруктом, и в нескольких случаях съедали улику прежде, чем можно было снять показания. «Это только повысит ваши показания и потенциально заставит вас проголосовать не за того кандидата», предупредили на избирательном участке.
Ответ избирательных органов
Избирательные органы пояснили, что радиоактивность не является цензом для бюллетеня и что избирателям следует отвечать на вопрос «в меру своих сил и доступной дозиметрии». Не получив никаких указаний, работники участков импровизировали. На одном участке, по сообщениям, избирателей просили «потрястись, если они чувствуют себя неустойчиво», но прекратили, когда койоты усвоили, что это и есть слабые цели в стаде избирателей.
Ни один из каналов не привёл ни единого показания. Эксперты пообещали возвращаться к этому вопросу каждые четыре года, и, учитывая период полураспада, они уникально приспособлены сдержать это обещание. И хотя радиация будет с нами и через четыре года, маловероятно, что хоть какие-то избиратели тоже будут.
На момент сдачи номера средний избиратель оставался примерно столь же радиоактивным, как эпицентр Чернобыля, вдвое более растерянным и опаздывающим забрать детей прежде, чем те мутируют в супергероев.
